У нас на сайте
Ссылки

 

 

Слуцк деловой - портал Капитал-маркет

 

Покупай/Продавай на Capital-Market.by

 

SlutskGorod - информационный сайт Слуцка

 

Услуги по выполнению работ автопогрузчиком Амкодор

 

Продажа, установка, ремонт, замена автомобильных стёкол

 

Краски, эмали, лаки, грунтовки, шпаклёвки для автомобилей

 

Запчасти, расходные материалы и аксессуары для всех популярных марок и моделей автомобилей

 

Ирландское кружево Ольга-Анастасия

 

 

 

Благоустройство захоронений. Гранитные памятники

 

 

 

Военные мемориалы Беларуси

 

 

 

Маршал Жуков — мой отец (Часть 4)

На отношении отца к солдатам хотелось бы остановиться особо. Как-то, читая о нашем великом полководце Скобелеве, я встретила такие его слова: «На войне сердце значит всё». Если полководец обладает любящим, жертвенным сердцем, то это чувствуют солдаты (ведь они как дети, считал Скобелев) и платят взаимностью. Сердце сердцу весть подает.

В 1956 году, поздравляя отца с 60-летием и награждением четвертой «Золотой Звездой» Героя Советского Союза, з/к (как значится в письме) Петухов выразил чувства многих солдат:

«Желаю Вам, Георгий Константинович, всего самого наилучшего, самого хорошего в жизни, что только может пожелать человек, глубоко Вас уважающий и безгранично верящий Вам, как отцу родному. Так же, как старые русские солдаты любили и уважали Суворова, так и сейчас наши солдаты и все советские люди уважают и любят Вас.

Я сам бывший фронтовик, инвалид Отечественной войны, солдат Вашей армии. В настоящее время я заключенный. Сижу я в тюрьме уже 8-й год, но духом не падаю и надеюсь на лучшее в будущем. А если потребуется, если мне вернут доверие, то я готов по первому Вашему зову снова взять в руки боевой автомат, и я никогда не подведу Вас.

Извините, если я написал что-нибудь не так. Расписывать много и красиво, употреблять пышные фразы я не могу, да это и не нужно. Я знаю и верю, что Вы и так поймете простую солдатскую душу».

К слову сказать, отец много сделал для реабилитации невинно осужденных, для возвращения их из тюрем. Вот свидетельство генерал-лейтенанта К. Ф. Телегина: «Моя жена, когда узнала, что маршал Жуков после смерти Сталина (в 1953 году) вернулся из Свердловска в Москву и назначен первым заместителем министра обороны СССР, записалась к нему на прием. Георгий Константинович Жуков без проволочек принял ее, заверил, что сделает все возможное для скорейшего моего освобождения из заключения. Можно представить состояние всей моей семьи. Ведь как бы то ни было, а палачи Берии и Абакумова вырвали у меня нужные им показания против маршала Жукова… После возвращения из лагеря меня полностью реабилитировали». Вызволил из тюрем отец и других (всего было арестовано более 70-ти офицеров и генералов из его окружения, когда фабриковалось дело о «военном заговоре» против Сталина). Это касалось не только бывших сослуживцев[22].

В 1956 году К. Симонов встречался с отцом и вспоминал, что он в то время страстно желал восстановления доброго имени людей, оказавшихся в плену во время войны и осужденных как предатели Родины. Отец с возмущением говорил: «Мехлис додумался до того, что выдвинул формулу «Каждый, кто попал в плен, — предатель Родины» и обосновывал ее тем, что каждый человек, оказавшийся перед угрозой плена, обязан был покончить жизнь самоубийством, то есть, в сущности, требовал, чтобы ко всем миллионам погибших на войне прибавилось еще несколько миллионов самоубийц. Больше половины этих людей были замучены немцами в плену, умерли от голода и болезней, но, исходя из теории Мехлиса, выходило, что, даже вернувшиеся, пройдя через этот ад, должны были дома встретить такое отношение к себе, чтобы они раскаялись в том, что тогда, в 1941-м или 1942-м, не лишили себя жизни». Позорность формулы Мехлиса отец видел в недоверии к солдатам и офицерам, в несправедливом предположении, что все они попали в плен из-за собственной трусости. «Трусы, конечно, были, но как можно думать так о нескольких миллионах попавших в плен солдат и офицеров той армии, которая все-таки остановила и разбила немцев?! Что же, они были другими людьми, чем те, которые потом вошли в Берлин? Были из другого теста, хуже, трусливей?» Отец сказал К. Симонову, что считает своим долгом сделать все, чтобы восстановить справедливость и попранное достоинство всех честно воевавших. «Видимо, — писал Симонов, — этот вопрос касался каких-то самых сильных и глубоких струн его души». Может быть, з/к Петухов, написавший отцу, был одним из этих людей.

Нужно сказать, что отец не только вызволил из заключения многих своих сослуживцев, но и простил тех, кто, не выдержав мучений, наговаривал на него всякие небылицы, подписывал то, что подсовывали чекисты (в основном это касалось организации «заговора» против Сталина). Он говорил о них: «Эти люди были поставлены в крайние условия, их били и унижали. Они не ведали, что творили, и я не держу на них зла». Об этом вспоминает моя старшая сестра Эра. Она пишет: «В данном случае оправдываются сказанные кем-то мудрым слова, что только сильные могут быть добрыми».

О его доброте (действенной, а не какой-то абстрактной), милосердии и чуткости к людям говорит и письмо дочери генерала Трубецкого:

«Меня, а также мою семью очень трогает все, что связано с именем Георгия Константиновича. Мой отец, генерал-лейтенант технических войск Трубецкой Н.Н. до войны работая с Георгием Константиновичем в Генштабе — начальником управления военных сообщений. Через месяц после начала войны он был репрессирован, а мы, члены семьи «врага народа», были отправлены, с конфискацией имущества, в ссылку в Сибирь.

Георгий Константинович нам очень помог, когда в 1956 году после посмертной реабилитации отца мы приехали из сибирской ссылки. Мама и брат были на приеме в Министерстве обороны. Георгий Константинович принял большое участие в нашей судьбе. Было тут же сообщено в управление военных сообщений, где до этого работал отец, а также в хозяйственное управление армии, чтобы их встретили там и сделали все, что положено в таких случаях, с указанием «срочно». Предоставил им свою персональную машину, на которой после того, как было все оформлено, их отвезли домой.

С указанием «срочно» было дано распоряжение на получение квартиры, на получение пенсии маме за отца, а также на получение пенсии младшей сестре, которой в то время было шестнадцать лет. И все это было сделано в течение недели. Таким образом мы могли начать жизнь заново, не испытывая никаких трудностей. А для нас тогда это было очень важно.

Мы глубоко чтим память Георгия Константиновича как народного героя. Победой нашей в войне мы все обязаны ему.

 

С глубоким уважением Наталия Николаевна Трубецкая и вся семья Трубецких».



Однажды мне позвонила незнакомая женщина. Она рассказала вот о чем. Ее мать Евдокия Михайловна Горохова из деревни Венюково Заокского района Тульской области в 1950-е годы написала Жукову письмо с просьбой назначить ей пенсию за погибшего в войну сына-офицера. До этого она писала много писем, не сама, конечно, ей помогали, так как она была малограмотная, писала коряво, не дописывала слова. Но ей все время отказывали. Тогда она сама, как могла, написала Жукову. Писала о том, что, пока сын ее служил, она получала благодарности, а теперь… Жуков, получив письмо, распорядился назначить ей пенсию. Евдокия Михайловна была верующая женщина, до конца дней своих благодарила Жукова и молила о нем Бога.

Это лишь некоторые примеры его милосердия. Я же помню, как он заботился о людях, помогал получить квартиру или установить телефон, отдавал нуждающимся одежду, обувь. Но я никогда не слышала от него рассказов о своих благодеяниях.

 

* * *



После войны один солдат, Герой Советского Союза, при встрече с маршалом Жуковым сказал: «Спасибо вам, товарищ маршал, вы сделали меня героем». Георгий Константинович ответил: «Спасибо вам, солдатам и командирам, — вы сделали меня маршалом».

Ветеран войны Василий Иванович Сорокин из Костромы вот так вспоминал встречу кандидата в депутаты Верховного Совета СССР Маршала Советского Союза Г. К. Жукова со своими избирателями, воинами одной артиллерийской части в Германии в январе 1946 года: «Я не помню содержания речи Георгия Константиновича, но сейчас хорошо вижу безмолвный, полный внимания строй. Солдаты ловили каждое слово полководца, смотрели на него до жадности влюбленными глазами. И не успели объявить об окончании встречи, как Георгия Константиновича тут же «взяли в окружение, в плен». Защелкали фотоаппараты, каждому хотелось быть поближе к маршалу, попасть в объектив и запечатлеть себя на память. Некоторые при фотографировании даже обнимали его, а он стоял невысокий, коренастый, в маршальской полевой форме, смеясь, шутил, острил и просил: «Выпустите меня, пожалуйста!» На это уже не строй, а толпа отвечала возгласами «Ура!» и бурей аплодисментов. Все попытки офицеров выстроить и увести солдат успеха не имели. Все были приятно возбуждены, взволнованны и простительно недисциплинированны.

Такой неподдельной, искренней любви и преданности больше мне видеть не пришлось. Я тогда со всей ясностью ощутил, что значит Жуков для народа».

Часто приходится встречать сравнение отца с Суворовым. В 1945 году солдаты, взявшие Берлин, вручили отцу у рейхстага подарок — алюминиевый, ручной солдатской работы портсигар, на котором тщательно выгравированы портреты Суворова и Жукова, — они уже тогда поставили рядом этих двух полководцев. Отец многое перенял у Суворова, следовал его заветам. «Русские прусских всегда бивали», — говорил Александр Васильевич, Жуков продолжил это выражение Суворова. В 1941 году он сказал: «Русские прусских всегда бивали, побьют и на этот раз, да еще как побьют!»

Как-то, в бытность командиром эскадрона, он велел старшине учить боязливого бойца по-суворовски: «Боится солдат ночью вдвоем в караул идти — пошли его одного. Надо человека наедине со своим страхом оставить, тогда он страх преодолеет». И добавил: «Метод суровый, но так личность воспитывается».

Как и Александр Васильевич, он был знатоком солдатской души. Денис Давыдов говорил о Суворове, что тот «положил руку на сердце русского солдата и изучил его биение». То же самое, мне кажется, можно сказать и о Жукове.

Его порой называют маршал-солдат, потому что, пройдя военную службу от рядового и познав все ее тяготы, он хорошо знал солдатские нужды. Отец вообще был «слеплен из того же теста».

В день 20-летия Победы отец был приглашен в Московский дом литераторов, где собралось много писателей-фронтовиков. Ему устроили как всегда овацию, слышались возгласы: «Ура автору Победы!» И когда ему дали слово, он, подойдя к микрофону, внятно и четко произнес: «Единственным автором Победы в Великой Отечественной войне является советский солдат, русский солдат, прошу это помнить!» О его кровной связи с солдатом говорит и то, что книгу свою он посвятил солдату, его великому подвигу, его безграничной самоотверженности во имя Родины. Как напоминание о русском солдате, на плечи которого легла основная тяжесть войны, висела у нас дома копия картины Ю. М. Непринцева «Отдых после боя». Мы ее называли «Василий Теркин на привале». Отец так любил поэму «Василий Теркин» Александра Твардовского! Я почему-то не могу без волнения читать известные строки:

 

Бой идет
святой и правый,
смертный бой не ради славы,
ради жизни на земле!


 

* * *



В многочисленных дошедших до нас историях о Суворове и солдатах есть такая.

Однажды в прекрасный летний вечер солдаты стояли на форпосте, каша на ужин была готова, и они уселись в кружок вечерять. Вдруг подъехал на казачьей лошади в сопровождении казака с пикой просто одетый неизвестный человек с нагайкой в руках. Он слез с лошади, отдал ее казаку и, подойдя к солдатам, сказал: «Здравствуйте, ребята!» — «Здравствуйте», — просто отвечали солдаты, не зная, кто это. «Можно у вас переночевать?» — «Отчего не можно — можно!» — «Хлеб да соль вам!» — «Милости просим к нам ужинать».

Неизвестный сел с солдатами в кружок, они подали гостю ложку и положили хлеба. Отведав каши, воскликнул: «Помилуй Бог, братцы, хорошая каша!» Поев, сказал: «Я тут лягу, ребята». — «Ложитесь», — отвечали солдаты.

Человек свернулся и лег, пролежав часа полтора, встал и кричит: «Казак, готовь лошадь!» — «Сейчас!» — ответил казак просто. А сам подошел к огню, вынул из бокового кармана бумагу и карандаш, написал что-то и спрашивает: «Кто из вас старший?» — «Я!» — отозвался унтер-офицер. «На, отдай записку Кутузову и скажи, что Суворов проехал!» — и тут же вскочил на лошадь и ускакал.

Военный историк Н. Светлишин вспоминает: «Однажды мне показали солдата-артиллериста, с которым маршал Жуков ел из одного котелка кашу. «Неужели правда?» — не удержался, спросил я бойца. «Обычное дело, — заверил меня пожилой солдат. — Подошел, присел рядом на станину орудия, расспросил о доме. Ну-ка, говорит, попробую, чем моих орлов кормят! Адъютант подал ложку»«.

Похожие истории! Только в первой солдаты не узнали в лицо Суворова, а во второй Жукова узнали, ведь в XVIII веке не было газет, листовок и всякой другой печатной продукции. Но в этих историях чувствуется один дух, одни нравы.

И, конечно, как и Суворов, отец заботился о солдатах. Полковник в отставке, кандидат военных наук Михаил Иванович Попов из Твери написал мне, что, работая в 1950-е годы над диссертацией в Подольском архиве, нашел боевой приказ Жукова на наступление 20 августа 1939 года[23], в котором его рукой была сделана приписка: «Всем командирам частей до начала наступления накормить людей горячими щами и галетами. Жуков» (фонд 17 армии за 1939–45 гг.). «Уважаемый читатель может сказать; ну и что особенного в этом? — пишет М. И. Попов. — А то, что в этой простой, бытовой приписке проявилась отеческая забота полководца о солдате, ибо приготовить пищу в тех условиях, в голой степи, было ой как непросто, дрова для походных кухонь приходилось возить за многие сотни километров!»

Петр Семенович Леонов, бывший у отца в то время водителем, рассказывал мне, что отец всегда перед поездкой спрашивал, накормлен ли он. Если нет, то велит его накормить. Адъютант отца Михаил Федорович Воротников говорил, что за питанием отца ему приходилось следить, так как он очень часто забывал о себе.

Ветеран Великой Отечественной войны Иван Ткачев, кавалер ордена Славы III степени, вспоминал:

«Во время подготовки к штурму города Великие Луки, который фашисты стремились удержать любой ценой, необходимо было нашей разведке взять «языка», чтобы прояснить обстановку. Почти месяц нашей разведроте не удавалось его взять. Однажды вечером, когда наш разведвзвод готовился к ночному рейду, прибыла группа военных, среди них был Жуков, все в маскхалатах. Командир разведвзвода старшина Загоруйко доложил: «Товарищ генерал армии! Разведрота готовится к выполнению боевого задания!» Жуков улыбнулся: «Ну и разведчики, даже под маскхалатом узнали. Я вот недавно побывал у саперов, так командир батальона доложил мне как полковнику». Все засмеялись, а Жуков присел на топчан и стал интересоваться, как живут бойцы, всем ли обеспечены, какое настроение перед штурмом Великих Лук, Ответы солдат его явно удовлетворили. Он поднялся, но прежде чем уйти, подошел к разведчику Николаю Попову; «По-моему, сибиряк?»[24] Получив утвердительный ответ, заулыбался, но тут же нахмурился: «А почему это у тебя, сибиряк, рваные сапоги?» — «Товарищ генерал, мне давали новые ботинки с обмотками, но я отказался — в сапогах в разведку ходить сподручней» «А что, и для разведчиков нет сапог?» — спросил Жуков командующего 3-й армией генерал-полковника К. Галицкого. «Сапоги есть, но их еще не успели выдать», — явно растерявшись, отрапортовал тот. Ни слова не говоря, Жуков вышел из палатки. Буквально через полчаса после его ухода всем разведчикам были выданы новые сапоги. В тот раз разведчики вернулись с задания, приведя очень важного «языка», допрос проводил сам Жуков. Вскоре Великие Луки были взяты штурмом…

Мне довелось увидеть Жукова в 1955 году в Центральном доме Советской Армии на собрании актива частей Московского гарнизона. Учился я тогда в военной академии. К огромной радости на собрании увидел я своих боевых друзей, в том числе Николая Попова и Николая Макрушина, которые были слушателями академических курсов «Выстрел». Дождавшись перерыва, вышли из зала, стали вспоминать войну. И тут в фойе вышел министр обороны Маршал Советского Союза Жуков. Сначала он подошел к группе офицеров в летной форме, перекинулся с ними несколькими фразами, затем подошел к нам: «Где воевали, гвардейцы?» — «Под Великими Луками, товарищ маршал» Жуков внимательно посмотрел на нас: «По-моему, разведчики». Узнав, что мы из той самой роты, которая добыла важного «языка» перед штурмом Великих Лук, сразу же оживился: «У меня особое отношение к разведчикам. В 1916 году я сам был разведчиком. Сколько «языков» перетаскал на своей спине, не сосчитать… За это даже два «Георгия» получил». Уходя, маршал попрощался с каждым из нас за руку. Это крепкое рукопожатие, его волевое лицо помнятся мне до сих пор».



Фронтовик В.Т. Севостьянов, инвалид 2-й группы, написал мне: «Мы на всех праздниках Победы только о нем и говорим: вот бы был жив Жуков, наша жизнь была бы намного лучше и авторитетнее». Это говорит о том, что солдаты, воевавшие с отцом, видели в нем своего заступника. Так оно и было на самом деле. Последнее, что отец считал своим долгом сделать (об этом мы читаем в конце его воспоминаний) — это призвать молодое поколение относиться к фронтовикам «чутко и уважительно». «Это очень малая плата, — писал он, — за то, что они сделали … в 1941-м, 42-м, 43-м, 44-м и 45-м».

 

* * *



Святые отцы говорят о смысле гонений, клеветы, поношений, непонимания: христианин идет по стопам Христа. Они же поясняют, что христиане, которые хотят быть с Господом в вечной жизни, не должны прилепляться к этой, земной, временной, и поэтому у избранных Господом для Царствия Небесного и вечной жизни земное существование скорбно…

Путь христианина в этой, земной жизни один — следом за Христом послужить людям, отвергшись себя, взять свой крест и взойти на крест предательств, поношений, гонений, клеветы, непонимания, злобы человеческой. «Меня гнали и вас будут гнать», — говорил Спаситель. Мир, лежащий во зле, враждебен духу Христову. Недаром архимандрит Кирилл в беседе со мной как-то сказал, что Жукова уничтожали враждебные Православию люди, чувствуя, какого он духа! «Да, по сердцу своему он был истинный христианин. Как тяжело было ему в змеином гнезде…». Об этом можно только догадываться. За ним следили, устраивали обыски, его подслушивали, за ним подглядывали, на него доносили, клеветали, дважды ему грозила расстрельная (!) статья.

В свою записную книжку отец как-то выписал (в последние годы он любил делать выписки из книг) такие строки:

 

Змея опасна и вредна,
Я вижу, что она змея.
Вот люди есть — как ни смотри,
На вид они — друзья твои,
Но пестрота у них внутри,
Они опаснее змеи.



Об этом же говорит и письмо, написанное в 1955 году моей маме, которую он бесконечно любил и доверял ей самое сокровенное, чего не доверял никому:

«Сегодня ночью видел угнетающий сон, в который, к сожалению, я верю, как в предзнаменование чего-то неприятного. А эта вера основана на горьком опыте, о чем я тебе в прошлом рассказывал… Я стоял и любовался закатом на берегу моря, всматривался в знакомые предметы на побережье Гагры. Закатилось яркое солнце, и я увидел плавающих рыбок. Двух из них я поймал, а одна как-то плавала в некотором удалении. Поймав ее, я бросил ее в лодку к остальным рыбкам, но что я вижу? Хвост у нее рыбий, а голова змеи. Через пару минут, пока я размышлял, она выползла из лодки и бросилась мне на грудь. Извиваясь, эта гадюка вытягивала свою голову, а жало вилось около моей шеи. Все мои попытки схватить ее оканчивались неудачами. Проснувшись, я хорошо запомнил ее зеленые глаза, золотисто-коричневую кожу… Вопрос: кто эта гадюка? Что значат ее попытки укусить меня?

Я в сны не верю, но когда вижу гадюку, я верю в то, что мне делают какую-то гадость. Ну, хватит, поживем-увидим. Мне не привыкать сталкиваться с гадостями гадких людишек».


Таковые составляли лишь малую долю, в большинстве же своем, те, кого жизнь сводила с Жуковым, относились к нему с благоговением. Более того, напутствие Жукова некоторые люди воспринимали как «благословение».

Создатель нашего знаменитого автомата М.Т. Калашников вспоминает: «Конечно же, в поисках своего вольного или невольного «крестного» я не раз потом мысленно возвращался к личности Георгия Константиновича Жукова… Да, были и перед встречей с ним те, кто помогал, наставлял, поддерживал — чем только мог. Но благословил-то (выделено Калашниковым. — М. Ж.), и в самом деле, Георгий Константинович!»

Нине Васильевне Киселевой, которая родом из деревни Переходы Смоленской области, в 1941 году было всего 13 лет. Нина, помогая партизанам, могла ночью в одиночку идти тридцать километров, чтобы передать данные подпольщикам, помогать под огнем раненым, стрелять из пулемета, сквозь двойной патруль оккупантов нести в футляре от швейной машинки две мины, чтобы потом взрывники уничтожили важный для врага мост. В 14 лет она была награждена орденом Красной Звезды. Когда она однажды принесла партизанские разведданные в штаб дивизии, ей велели задержаться — приехал генерал армии Жуков. Он вручал ордена награжденным, говоря каждому несколько слов. Дошла очередь и до Нины.

— Ну что тебе, малышка, пожелать? — улыбнулся генерал. — Переживи эту большую страшную войну, найди свое счастье, стань хорошей матерью.

Приподнял, поцеловал и опять поставил на землю. Нина обиделась на будущего маршала. Ну пожелал бы он ей, скажем, Гитлера убить, или стать Героем Советского Союза, или дойти до Берлина. А тут — матерью… Разрыдалась она от обиды.

Позже Нина окончила военное училище, дошла до самого Берлина. Героем Советского Союза она так и не стала. Зато через двадцать пять лет стала матерью-героиней, родив и воспитав одиннадцать детей!

 

* * *



О том, как простые русские люди переживали последовавшую за Победой опалу отца[25], как они молились о нем, радовались его возвращению в Москву, передает письмо старика 114 лет (почти ровесника моего деда Константина Артемьевича, родившегося в середине XIX века):

«Дорогой мой, любимый маршал!

Ваш верный слуга, дедушка Терентий Козырь, 114 лет. Прошу Вас прочитать письмо, хотя и скверно написано, ведь я малограмотный, да еще и старый человек, лежу в больнице, а сам думаю о завтрашнем дне. Я живу один, имею домик (одна комната и кухонька), внучка-инвалидка ухаживает за мной, варит, стирает. А меня ругают: вот, говорят, будет еще жить, такой хороший.

Двенадцать часов ночи пробило под 12 февраля. Не спится мне, старику. Тоска съедает мою грудь, все передумаешь и обо всех, а в особенности о тех, кто ближе к сердцу и живет в моем сердце, пока не закроются мои глаза и сердце не перестанет трудиться — открывать да закрывать двери свои. Простите меня, самый дорогой воин нашей страны Российской, глава наших побед, краса нашей Родины, незабвенный и неоценимый человек. Тронут до глубины сердца, плачу от радости, что взошло солнышко, которое меня грело, а потом что-то перестало греть. Такая тьма была в моем сердце, что чуть не умер от скорби. Вы — наш корабль боевой, перед которым все рушилось, и немецкая твердыня пала под ноги Ваши. Я день и ночь следил за Вашим движением на фронте и молился, чтобы Бог хранил Вас от несчастий, чтобы лучше я умер, чем Вы, а Вы бы жили сто лет.

Окончилась война, и боевой корабль вернулся в родное житейское море, затуманилось море, и не стало видно любимого корабля-победоносца, какой-то туман на море стал. Загоревал я о боевом корабле, пронеслись слухи, что буря ужасно качает корабль, ибыло несчастье на корабле. Я еще больше стал молиться о спасении, и что с ним — не было слышно, но потом были слухи, что корабль чуть не погиб. Боже, верни его невредимым! И что же, совсем пропал слух, где корабль. Я не переставал молиться, и слушать, и спрашивать, где корабль. Кое-где в печати появилось про корабль, что приплыл под вывеской «Жуков». Нет, не то, не тот корабль побед.

Я проливал слезы не один год и молил Бога, укажи хоть во сне, есть ли, жив ли он. И вижу во сне: приплыл корабль, имя его — Жуков Г. К. Все подняли руки и плакали от радости, встречая, а мое сердце было в таком восторге, что чуть не лопнуло от радости. На этом я успокоился: значит, жив, невредим, и начал молиться о здравии Вашем, Георгий Константинович!

Проходит время. И вдруг по радио передают о Вашем назначении министром обороны СССР (в 1955 году. — М. Ж.). Я как закричал: «Да здравствует дорогой наш защитник, не жалевший своей жизни за Родину, шел на смерть! Слава Богу, слава, многие лета, многие лета Георгию Константиновичу Жукову! Теперь я в спокойствии, и умирать не надо!» А те, что живут со мной, посчитали, что я сошел с ума, пошли за врачом, но это была такая радость для меня! Желаю жить сто лет и побеждать врагов. И я, старик, молюсь о Вас и храню Вас в сердце своем, пока не закроются мои глаза.

Дедушка Терентий Козырь, г. Мичуринск, село Заворонежское».



Писем, выражающих добрые, «от избытка сердца», истинно православные чувства к отцу, очень много. Я привожу наиболее понравившиеся мне письма простых людей, которые иллюстрируют мои мысли. Однако это вовсе не означает, что в домашнем архиве нет писем от людей высокопоставленных, военных и гражданских, не только из нашей страны, но и из-за рубежа, но они более официальные.

А вот еще одно письмо, которое пришло тоже в 1950-е годы:

«Дорогой Георгий Константинович! Поздравляю Вас с избранием в депутаты Верховного Совета нашей Родины — самой России! Как мы все рады, что наш любимый маршал, защитник русского народа, теперь в правительстве. Когда бы были колокола в церквах России, мы красным звоном поздравили бы Вас! Когда Берлин взяли, недаром Георгия Победоносца день на Пасху был. День Вашего Ангела! Старинный русский праздник. Как бы хотелось Ваши именины устроить на этот день! Георгий Победоносец дракона уничтожил, и Вы, Георгий, уничтожайте драконов нашей жизни — гитлеров и разных берий, а много их еще в России… За вас мы молим Бога каждый день — да даст Он Вам здоровья, мудрость, силу на радость жизни нашей, победу над врагами.

Ваша избирательница, одна из миллионов русских женщин».



В 1956 году, поздравляя отца с 60-летием, охотовед Е. Долгоруков из г. Николаевск-на-Амуре писал:

«Думаю, что сейчас до Вас должно дойти это письмо, а если и нет, напишу его Вам ради собственного успокоения, так как все носить в себе не в состоянии.

Конкретно. Разрешите мне от чистой души и от большого русского сердца поздравить Вас… Для меня Вы были всегда и есть сейчас самый дорогой, любимый, отважный и надежный, талантливейший полководец. Ручаюсь, что этими словами выражаю чувства к Вам миллионов истинно христианских душ».


Однажды на встрече с ветеранами я прочитала письмо, присланное отцу тоже в 1956 году. Написал его пенсионер, в прошлом рабочий, инвалид 2-ой группы Марухин Александр Александрович из деревни Дворики Озерского района Московской области. Он — отец двух сыновей, старший погиб на фронте в 1942 году, младший служил к тому времени на флоте. Привожу это письмо с сокращением, сохраняя его неповторимый стиль и колорит:

«…Я осмелился вам написать письмо в день Вашего рождения, 60 лет Вам исполнилось. Лично я Вам желаю, — мой дорогой отец, меньшой и дорогой наш друг и дорогой мой товарищ Георгий Константинович, доброго здоровья и жить много Вам лет. Живи с нами, живи с нашими детьми, живи с нашими внуками и работай на благо народа и любимой нашей матери-родины в добром здоровье, и желаю я Вам от души и сердца моего благополучия, во всех путях твоих от лютых врагов твоих спаси и сохрани от погибели тебя. Прошу я тебя, во-первых, Вы меня простите, что я Вас побеспокоил и оторву Вас от работы прочесть мое письмо.

Я очень Вас люблю, так люблю, что не могу сказать, я за тебя даже согласен отдать жизнь свою. Хочу тебе сказать правду, не буду скрывать от тебя — после войны 1945 года вскоре я о тебе не стал слышать, куда мой братец меньшой делся. Если бы он умер, мы бы услышали такое большое горе. Я многих спрашивал, никто не знает, где Вы были. Я каждый день по тебе горько, сильно плакал, ни одного дня не проходило, чтобы я по тебе не поплакал, сколько раз меня моя старуха ругала, что ты, такой дурак, почему ревешь как корова и все плачешь и плачешь! Я старухе только одно скажу, ты, старуха, ничего не знаешь, кроме одной печки, как взять рогач.

Часто я вспоминал про тебя, для меня радостная весть явилась в 1953 году в марте месяце, я услышал имя твое и фамилию твою. Я даже от радости упал на землю, заплакал, неужели мой и наш любимый спаситель великий, разумный, русский полководец, ученик, правнук Суворова, а он жив — в душе у меня так стало весело и радостно, с нами опять наш великий русский полководец-суворовец.

Дорогой мой братец меньшой, Георгий Константинович, хочу я тебе описать свою жизнь и свое здоровье, конечно, уже старость подошла, здоровье плохое, живу в маленькой отсталой деревушке в лесу, нас 7 домиков и всех 15 едоков старых и малых, зимой, конечно, очень скучно, летом весело. Зимой зажжем свои лампы, куда-нибудь соберемся посидеть от скуки в один домик, чего-нибудь поговорим, потом разойдемся все по домам своим. Дорогой мой братец меньшой и дорогой наш друг Георгий Константинович, Вы извините меня, может, я Вам чего-нибудь плохо написал, я сколько лет Вам собирался написать письмо, я очень люблю Вас, как родное свое дитя и как свою родимую матушку, мой дорогой братец меньшой, любезный Георгий Константинович, я Вас прошу, если Вы можете, пришлите свою маленькую фотокарточку мне на память. Я буду беречь Вашу память и на груди буду таскать любимого своего полководца, ученика, правнука Суворова».


Этим безыскусным письмом фронтовики были тронуты до слез. Один генерал сказал мне, что у него в сердце — такая же любовь к Жукову, только подобными словами выразить он ее не может. «Конечно, — пошутил другой ветеран, — ты же профессор…».



 

* * *



Отец был единственным Маршалом Советского Союза, уволенным в отставку[26] и подверженным травле в таких масштабах. Он был полностью отстранен от родной армии, вообще от какой бы то ни было работы. Он писал Хрущеву, просил предоставить любую работу: мог командовать округом, возглавить военную академию, даже стать просто рядовым (!) преподавателем. Но получал сухие отказы: «В настоящее время предоставить Вам работу представляется нецелесообразным».

Его не включили в группу генеральных инспекторов. И что еще страшнее, ему не давали «свободно дышать»: осуществлялся постоянный контроль за тем, что он говорит, как оценивает внутреннюю и внешнюю политику государства, не критикует ли руководителей партии и правительства, новое, пришедшее ему на смену руководство министерства обороны. Его вызывали в ЦК, заставляли давать письменные показания по тому или иному доносу. Председатель комиссии партийного контроля Шверник, как вспоминал отец, «счел уместным пригрозить пальцем: смотри, Жуков, может хуже получиться, не забывай свое положение».

Посетивший отца на даче в 1958 году полковник В. С. Стрельников вспоминал, что задал Жукову вопрос, не приезжал ли к нему после отставки маршал Василевский, который был отцом мужа Эры Георгиевны, и получил ответ: «Я и он не хотим давать повода для домыслов досужих фантазеров. Еще скажут, что мы затеваем какой-нибудь заговор… Уже не раз звонили ночью, что за мной приедет «черный ворон»«. Кто это делал, он не знал, и добавил: «Общение у нас с Василевским есть» (оно сохранилось до конца жизни. — М. Ж.).

В докладной записке Председателя КГБ В. Е. Семичастного Хрущеву от 27 мая 1963 года говорилось, что семья Жукова собирается осенью выехать на юг, тогда и будут «предприняты меры к ознакомлению с написанной им частью воспоминаний» о войне. А что значит «предприняты меры»? Это значит, что произведут обыск.

Брежнев от имени Хрущева требовал от отца вести себя, по его же собственному выражению, «тише воды, ниже травы». В архивах сохранилась протокольная запись заседания Президиума ЦК от 7 июня 1963 года. «Выступили Хрущев, Брежнев, Косыгин, Суслов, Устинов. Приняли решение: тт. Брежневу, Швернику, Сердюку вызвать в ЦК Жукова Г.К. и предупредить (что он ведет не те разговоры. — М. Ж.). Если не поймет, тогда исключить из партии и арестовать».

Невольно вспоминаются строки из письма отца к маме от 19 октября 1969 года: «…Имей в виду: З.Т. Сердюк вместе с Л. (Л.И. Брежневым. — М. Ж.) по заданию грозного Хруща вызывали меня и грозили спустить в преисподнюю».

О той обстановке, которая сложилась вокруг отца, говорят следующие слова, высказанные им жене дома. Они были подслушаны «органами» и изложены Семичастным в докладной записке в ЦК КПСС о настроениях Жукова 17 июня 1963 года: «Я вообще никуда не хожу, ни с кем не встречаюсь… я вообще ушел от мира сего и живу в одиночестве, так как чувствую, что меня на каждом шагу могут спровоцировать».

Мне кажется, что известна только малая часть того, что отцу в действительности пришлось пережить. О многом говорит его письмо в Президиум ЦК КПСС, написанное в 1965 году. Вот лишь несколько строк из него: «Какими нервами я должен был обладать, чтобы читать и слышать по радио о той клевете, которая возводилась на меня? И все же меня поддерживала вера в то, что так могут поносить меня лишь единицы, ничтожная доля людей».

Отец был прав. Он сердцем чувствовал, что подавляющее большинство людей не верили той лжи, которая возводилась на него. Иллюстрацией может послужить письмо Г. В. Богачкова, инвалида войны 2-й группы из Краснодарского края, станицы Передовой, на котором стоит пометка отца «ответ дан 2.02.1967 г.»: «Как трудно было фронтовикам слушать то сообщение, когда вы были в Югославии и вас успели отвести от работы. Вы думаете, нам, фронтовикам, не было обидно эту чушь слушать, кузькину мать (одно из любимых выражений Хрущева. — М. Ж.)? Но мы так же терпели, как и вы. Только и думаешь, как можно повернуть все в другую сторону. Историю не повернешь никогда…».

Писатель Олесь Бенюх в драме «Никита Хрущев» влагает в уста некоему майору, бывшему фронтовику, следующие слова о расправе над отцом:

 

Когда в Генштабе на собрании
Письмо ЦК о Жукове читали,
Я встал и выступил.
Сказал все, что я думал:
Октябрьский пленум — лицемерная придирка,
Предлог убрать Георгия-победоносца.
Опасен маршал стал.
Уж слишком много власти
Имел в руках. А главное — страна, простой
Народ его боготворили. Хрущ испугался.
Бонапартизм, презренье к комиссарам —
Все это блеф. Причина основная:
Кому сидеть в Кремле и править Русью.
Он заговор и в мыслях не держал …
Не Жукову, мы нации всей русской
Из трусости пощечину даем.
Ужели нашей гордостью и славой пристало нам бросаться?
Неровен час — державой пробросаться можно…



Оболганный и отправленный в отставку в октябре 1957 года, отец не потерял присутствия духа. Со свойственным ему чувством юмора, помогавшим ему преодолевать самые тяжелые минуты, он сказал: «Может, хоть отосплюсь. Я так много за войну недоспал».

О свойственной ему манере шутить, не обижая и не унижая достоинства человека, деликатно, как-то очень по-умному[27], говорит следующий эпизод, описанный художником Павлом Кориным.

Многие знают портрет Жукова, который написал Корин весной победного 1945 года. Писал его художник с натуры, прямо в Берлине. «Лицо получилось полевое», — сказал отец, посмотрев на готовый портрет, имея в виду, что такое выражение лица бывает, когда полководец наблюдает за сражением.

Потом жизнь не раз сталкивала этих двух выдающихся русских людей на официальных приемах, однажды они случайно встретились в Музее изящных искусств. Остановившись, тепло поприветствовали друг друга. А затем Павел Дмитриевич спросил: «Георгий Константинович, мне, признаться, уже в первый час нашего знакомства там, в Берлине, хотелось задать вам вопрос. Вот вы, профессиональный воин, военачальник, и на этом ратном поприще вполне состоявшийся, достигший, можно сказать, максимума в своей военной карьере. Скажите мне, пожалуйста, вы ни о чем не жалеете в своей жизни?» Мгновенно посерьезнев, маршал ответил: «Конечно, жалею, да еще как! Если бы вы знали, дорогой Павел Дмитриевич, какой во мне скорняк погиб!»

 



22
Отец возглавлял комиссию ЦК по изучению положения военнопленных.

23
Летом 1939 года войска под командованием комкора Жукова окружили и наголову разгромили главные силы 6-й японской армии на реке Халхин-Гол (Монголия), за что он был награжден первой «Золотой Звездой» Героя Советского Союза (позднее звание Героя Советского Союза будет присвоено ему еще трижды).

24
Отец симпатизировал сибирякам. Он говорил, что части, переброшенные из Сибири, особо отличились во время битвы под Москвой «закваской» характера.

25
Отец пишет в своих воспоминаниях: «Берия и Абакумов доложили Сталину сфабрикованное на меня дело «о нелояльном отношении маршала Жукова к Сталину». И тогда не захотели объективно и глубоко разобраться в клевете. Я был выведен из состава ЦК (отец был кандидатом в члены ЦК. — М. Ж.), снят с должности Главкома Сухопутных войск и послан командовать округом. Лишь спустя семь лет выяснилось, что это была преднамеренная клевета».

С июня 1946 года по март 1953 года отец был командующим Одесским, а затем Уральским военными округами.

26
Это решение противоречило статусу о воинском звании Маршала Советского Союза, согласно которому лица, удостоенные этого звания, не подлежат увольнению в отставку.

27
И тут свойственный русскому человеку юмор сейчас пытаются вытеснить пошлой шуткой, скабрезным анекдотом!


 

Читать:

Часть 1

 

Часть 2

 

Часть 3

 

Часть 5

 

Часть 6



Назад
Комментариев: 0

Оставьте комментарий :

Имя (требуется)
E-mail (не публикуется) (требуется)
Защитный код:

 
Посещений: 1831. Последнее 2019-11-14 11:45:00
©Наследие слуцкого края
2012 все права защищены

При использовании материалов сайта ссылка на
«Наследие слуцкого края» и авторов обязательна
Слуцкий район, д. Весея, ул. Центральная, 9А
тел./факс (01795) 2-36-20
hvorov@inbox.ru